СОВЕТСКАЯ РОССИЯ 7.08.88 №183

АЛЕКСАНДР ШИЛОВ О СВОЕМ ТВОРЧЕСТВЕ И ПРОБЛЕМАХ ЖИВОПИСНОГО ИСКУССТВА

  Сегодня, когда самой жизнью, всей общественной ситуацией с особой остротой поставлена проблема ПРАВДЫ, несомненно, и творчество Александра Шилова, исповедующего традиции русской реалистической живописи, оказалось как бы в эпицентре развернувшихся дискуссий о судьбах реализма в отечественном изобразительном искусстве. Впрочем, справедливости ради отметим, что споры эти велись и раньше, в годы застоя. Молодой художник с трудом пробивался к народному признанию. Но это, пожалуй, только закалило его характер, огранило нравственные и эстетические позиции.

В этом убеждаешься, попадая в мастерскую живописца. Просторное помещение кажется тесным. Здесь собрались как бы живые свидетели его более чем двадцатилетней нелегкой жизни в искусстве: от первого портрета — этюда девушки до целой галереи наших современников, простых людей, пахарей и бывших солдат, отцов и матерей, проживших полную испытаний судьбу.

— Я нелегко расстаюсь со своими картинами, — говорит художник. — Для меня они — живые, реальные люди. Они помогают мне в трудные минуты своей чистотой, достоинством, мужеством, неистребимой добротой.

Так и началась беседа нашего корреспондента Ю. Черепанова с художником ( вместо вопросов мы использовали здесь отзывы зрителей. Конечно, они самые разные. В текст публикации вошли лишь те, в которых мастерство художника признается безоговорочно ).

Зритель :
«...Как можно обрести подобное умение?!». И. Лукьянова, г. Пенза.

— Я убежден, в каждом человеке запрограммировано природой нечто свое, как говорится, богом данный талант. Не каждый находит силы в себе открыть его. Наверное, это самая большая трагедия человечества: уходят из жизни люди, так и не раскрыв себя. Тут множество причин. Но нет оправданий. Если мы боремся за лучшее общество, то ведь не ради сытости, изобилия, а ради души, вот той самой духовной силы человека, которую называем талантом.

Меня всегда поражало умение — или волшебство? — превращать краску в нечто иное, осязаемое на полотне: в живые глаза человека, в материально ощутимые вещи — стекло, ткани, пер гамент или сияние кожи, в мягкость волос, в красоту духа человеческого!..

С чего все начиналось у меня? Сколько помню себя, я всегда рисовал. Жили мы трудно: мать воспитывала меня, младшего брата и сестру одна, без отца. С помощью бабушек — Марии Михайловны и Елены Михайловны. Они — святые для меня люди. Заботились не только о том, чтобы накормить нас, одеть, обуть, но и вложить в нас духовное начало. Помню, брат мой, Сережа, младше меня на шесть лет, однажды вступил в кружок изобразительного искусства при Октябрьском дворце пионеров и через год на Международном конкурсе детского рисунка в Австрии получил за свою композицию первую премию. О нем много писали тогда. Соседи по нашей коммунальной квартире мне говорили: ну а ты что ж? Ты же рисуешь не хуже? Я тоже поступил в тот кружок.

Но занятия в нем, конечно, не могли дать настоящей профессиональной школы. Я благодарен своему первому учителю, Василию Воронину, поверившему в мои способности. Нужно было совершенствоваться. Но жизнь распорядилась по-своему. Пришлось устраиваться на работу, школу я уже оканчивал по вечерам. Работал грузчиком сначала на заводе, потом — на фабриках, но рисования не бросил. Жил только этим. Я все еще лелеял мечту стать художником. Помогло то, что однажды меня познакомили с художником Лактионовым. К нему можно относиться по-разному: принимать или не принимать. Но мастер он был удивительный: помню, как на выставках иные художники просили, чтобы их картины перевесили подальше от его полотен — он «убивал» их своим филигранным мастерством. А Лактионов стоял в сторонке и посмеивался...

Я понес ему свои работы с определенным риском. Но для меня было важно, что он скажет.

— Надо бросать работу грузчика,— потребовал он.

Работать и продолжать рисовать действительно было тяжело: бревна крутишь целый день, руки немеют, а дома через часок отойдешь, сядешь за мольберт – и тебя в сон клонит. Лактионов потребовал: надо серьезно заниматься, надо быть чрезвычайно образованным человеком. Изучать и анатомию, и перспективу, и психологию людей.

Я сменил работу, стал заниматься реставрацией. Раз в полгода показывал свои картины Лактионову. Потом познакомился с замечательным художником Борисом Щербаковым, прекрасным пейзажистом Алексеем Михайловичем Грицаем, большим мастером и тогда, пожалуй, одним из лучших педагогов Суриковского института.

Только с третьего захода я поступил в этот институт. Почему? Думаю, потому, что каждый профессор, с которым я сталкивался, по отдельности меня хвалил, но, когда они сходились вместе, «стыковки» у них почему-то не получалось. В общем, такое направление, в котором я работал и буду работать всегда, они не воспринимали. Они брали тех абитуриентов, ко торые были в чем-то похожи на них. А такие мастера, как Б. Щербаков или Лактионов, не преподавали в институте — это тоже о чем-тоговор ит?

Но все-таки я добился своего и окончил институт досрочно — в 1968 году. Затем продолжил свою работу в Звездном городке: написал ряд портретов космонавтов. Был отмечен премией Ленинского комсомола. Это было первое официальное признание. Для меня очень важное в общественном и профессиональном плане. Мне была необходима такая поддержка...

Зритель:
«Народный художник СССР Александр Шилов в своем искусстве продолжает лучшие традиции классического русского реалистического портрета. Сила его образов впечатляет, заставляет думать, сопереживать вместе с мастером».
Чирков, 42 года. Томск.

— Направление, в котором я работаю, требует неустанного совершенства в профессиональном и психологическом плане. Если я пишу портрет Василия Петровича, то у меня не должен получиться какой-нибудь Григорий Иванович. Я не могу объяснять, как делает иной художник, который не в состоянии передать на холсте конкретный психологический, духовный облик личности: изуродует человека да еще пытается оправдываться — а я, мол, так вижу...

Писать в таком стиле, который я исповедую, значит нести сегодня тяжкий крест. Ты постоянно испытываешь сопротивление, противодействие. Нет, не со стороны зрителей. Они меня принимают. Я чувствую, что им нужно мое искусство. Это и дает силы для противостояния, для борьбы. С кем? Как ни странно, с моими коллегами из Союза художников, с выставкомами, которые, конечно же, выполняют волю секретариата Союза. Казалось бы, при нынешнем-то плюрализме мнений к чему такая агрессивность и нетерпимость?

Я вроде бы никому не мешаю. Пишу портреты современников, никаких «скандальных» сюжетов у меня нет... Значит, кому-то очень уж не по душе то, что я продолжаю традиции русских мастеров? Признаюсь: мой кумир — Александр Иванов. Его грандиозная картина «Явление Христа народу» не имеет ничего равного во всем мире. Поверьте, я бывал в разных странах, видел фактически все шедевры живописи разных эпох и народов. Нигде нет такой поразительной работы — по композиции, мастерству исполнения, по глубине философского (и, несмотря на библейский сюжет, реалистического!) содержания, такого разнообразия психологических типов изображенных людей, такой проработки каждой детали! Даже каждая складка одежды проработана мастером в этюдах — поразительна ответственность художника перед собой и своими зрителями! Недаром в Третьяковке люди часами простаивают возле этого гигантского полотна. Они, порой даже весьма далекие от искусства, останавливаются, пораженные, и у полотен Брюллова, Левитана, Перова, Айва зовского, Крамского, Репина. И происходит чудо облагораживания души великим искусством, и происходит общение их души с душой художника. Когда вы подходите к левитановскому полотну «Над вечным покоем», разве вам нужен голос искусствоведа, поясняющего замысел художника? Все понятно, болит сердце, болит душа, потому что и писал это полотно Левитан своим страдающим сердцем и душой! Все капли крови наболевшего у него — там, в картине...

Настоящее искусство понятно для всех. Как музыка Чайковского, переходящая из души композитора в душу слушателя. Единственно, что может не понять, допустим, наш человек, — это библейский, мифологический сюжет. Но это — другой вопрос, связанный с недостатками нашей системы образования. А все страсти, чувства, переживания художника не требуют пояснений, комментариев, если это сделано с большим мастерством.

Я считаю, что искусство должно вести, очищать человека, возвышать его душу. Человек искусства всегда — духовный поводырь. Но можно ли быть таковым, если ты показываешь свою «кухню»? Если ты выставляешь картину сырую, небрежно выполненную да еще выдаешь это свое несовершенство, недостаток мастерства за некое достоинство, «особенность» живописного языка. «Что вы хотели сказать этим произведением?» — спрашивают нередко сегодня художника на выставке в Манеже. И он поясняет: я пытался... Что значит — «пытался»? Ты сначала вырази, как Иванов, Левитан, страдая сердцем, плача над картиной, и только потом выноси на суд зрителей. Иначе может произойти такой казус, свидетелем которого я был на одной недавней выставке, когда мальчик, поглазев на картину, увенчанную громкими званиями маститого автора, вдруг сказал: «Папа, а я тоже так могу!..» Разве подобное возможно услышать у полотен мастеров в Третьяковке? У полотен Рафаэля, Леонардо да Винчи, Ван Дейка, Рембрандта, Энгра?..

Могу сказать — по опыту своему, выставочному, по многим зарубежным впечатлениям: народ, как бы авангардистскими «сказками» ни туманили ему сознание, тянется все- таки к реалистическому искусству, потому что в нем есть жажда сопере живания, ему хочется видеть близкое, понятное, он ждет от искусства открытия и откровения. А у нас теперь все чаще можно услышать: «Простите, вот вы — инженер, а я — художник, вы ведь в живописи не профессионал, а я — профессионал. Вы еще недоросли в своем сознании до понимания того, что я делаю. По нимаете? Я ведь не лезу со своим мнением по поводу вашего инженерного труда, в котором ни черта не смыслю, так, будьте любезны, и вы...»

Что это? Это — попытка очень умелых, как правило, чрезвычайно деловых и ловких людей, словно вынырнувших из андерсеновской сказки о «голом короле», завуалировать свою
профессиональную несостоятель ность. Таких «деловых» сейчас рас плодилось великое множество. И, признаем, многие из них благоденствуют, не умея ничего толком делать, громогласно требуют к себе и внимания, и гонорара по амбициям.

Вот и появляются под видом новых «шедевров» полотна с крючками, кубиками или линиями, ничего не выражающими и не изображающими. Можно ли по ним судить о «правде нашей жизни, пусть самой горькой и суро вой», о тех поколениях, которые ведут сегодня поистине титаническую работу по перестройке, по преображению человека и общества? Могут ли по ним представить нашу эпоху те потомки, которые идут нам на смену? Что скажут они о нас, если мы предадим забвению, то ли по легкомыслию, то ли по недомыслию или безответственному равнодушию, великие традиции реализма, который единственно мо жет сказать полную правду о жизни, о делах, о людях, живущих рядом с нами?..

Зритель :
« Заслуживает горячего одобрения новаторство Александра Шилова. Именно новаторство, а не повторение хорошо забытого старого. Почему-то развязная манера письма, сотворение за считанные часы разных полотен выдаются кем-то за новаторство. Кто они, эти люди около искусства? И почему же не может быть смелым новым словом индивидуальная манера письма, присущая художнику, желающему передать все тонкости окружающего мира? Захватывает дух от полотен А. Шилова, посвященных людям земли русской, родного края». Олег Николаевич Янтюшев. Москва.

— Я говорю, конечно, о своих прин ципах в искусстве. Но это совсем не значит, что все художники должны исповедовать одно. Такого в жизни искусства на протяжении многих веков никогда и не было. Сила искусства — в его глубине, высоком мастерстве и нужности людям. Все мастера разных эпох и стран были непохожими. Но при этом школа, реализм у них были едины. Не даром многие, в будущем ставшие великими, начинали с копирования старых мастеров. Они достигали совершенства и шли дальше. И оттого мы их ни с кем не спутаем. Сурбаран, Веласкес, Микеланджело... Венецианов, Иванов, Левитан, Репин, Верещагин... Каждый может легко умножить этот ряд имен. Мне, скажем, ближе Ван Дейк, нежели Рубенс, но ведь и последний был великим художником. Кто же это будет отрицать?..

Если художник — не мастер, как бы он ни был природно талантлив, как бы оригинально ни воспринимал мир, он, не владея рисунком, не чувствуя красоты, ничего значительного сделать не может. Бывает и другое: художник - мастер, но ему нечего сказать зрителям, и это — драма творчества. Должны быть соединены: мастерство художника плюс знание жизни, миропонимание, интеллект. Он должен знать, что хочет сказать, что открыть человечеству, людям в их познании себя и времени. Он должен понимать душу человека и постоянно развивать свою, Как любой писатель, музыкант, артист. Это — обязательное условие.

Я совсем не протестую против того, что люди увлечены другой манерой живописи, которая мне чужда, творениями художников, которых я понимаю, но не принимаю. Или — мне вот чужд мир картин Сальвадора Дали, но разве кто-то может отрицать его мастерство? Более того, я охотно цитирую художнические наставления Дали: «Научись работать кистью так, чтобы из-под нее рождались золото я драгоценные камни...» «Не бойся совершенства: тебе никогда не достичь его!..» И еще: «Перво-наперво научись писать и рисовать, как старые масте ра. Потом ты можешь писать так, как ты хочешь...» Как видите, один из столпов современного сюрреализма не отрицает школу, мастерство.

У каждого истинного художника есть свои поклонники, свои зрители. Но при этом, мне думается, должны быть и четкие критерии искусства, а они в последние десятилетия (и особенно сейчас у нас) серьезно размываются. Я не понимаю тех художников, которые говорят: да, я пишу реалистические полотна, но у меня полным полно друзей модернистов, авангардистов. Вот, мол, я каких широких взглядов человек! Не верю я в искрен ность этой «широты». Ведь дело не только в форме, а и в содержании, в твоей жизненной философии. Одно дело, когда художник занимается дизайном, не вкладывая в свои геометрические или нонфигуративные композиции некий философский смысл. Другое - когда он препарирует натуру или вообще «пишет» свои полотна чуть ли не ногой, но при сем подводит под это философскую базу интуитивизма, «бегства от жизни», ее «непознаваемости».

Известно, буржуазная машина идеоло гии и пропаганды немало сил потратила на утверждение именно такого «безобразного» искусства. И, конечно многое сделали торговцы картинами, не жалеющие миллионы на то, чтобы создать имя тому или иному художнику-авангардисту. Например, в отличие от тех, кто высказался восторженно о недавнем аукционе в Москве анг лийской фирмы «Сотбис» (по продаже произведений искусства), я это событие не считаю выдающимся, способ ствующим обновлению нашей художественной жизни. Такой аукцион скорее напоминает акцию, преследующую цель посеять сомнение в истинной ценности реалистического искусства. Но напрасно! Сколько трагедий настоящих художников за этим? Даже Пикассо, в дни чествования его в связи с 80-летием, позволил себе высказаться по этому поводу в одном из интервью. Я как раз в то время был со своей выставкой в Париже и могу свидетельствовать. Он сказал: «Я не настолько глупый человек, чтобы считать себя великим художником. Я просто ловкий комедиант, который удачно сумел воспользоваться глупостью и тщеславием людей двадцатого века… Я был беден, а у нас моду в живописи определяют торговцы картинами…»

Задумаемся, не слишком ли произвольно и легко содействуем мы иногда смещению истинных критериев? А они ведь в нашей жизни залож ены и не зависят ни от какой временной конъюнктуры. Они — в честности, ответственности и порядочност и художника, в его мужестве открытия правды времени, в диалектике т радиций и новаторства, в единстве и гармонии содержания и формы, в верности делу, Родине, людям. Это его профессиональный, гражданский и нравственный долг. Безнравственное, бездуховное, в какие бы экстравагант ные одежды оно ни рядилось, не может быть искусством!

Критерий истины наших исканий, как известно, в практике, в тех результатах, которых мы добиваемся. Для меня самое главное — как принимают мое искусство люди. Когда открывается моя выставка в Москве ли или, как это было недавно, в Токио, мне важен не первый день ее работы, а последующие. С тревогой направляюсь ранним утром к выставочному залу: придут ли люди, самые обычные, те, кого я не приглашал на вернисаж, они-то и есть главный цени тель, дающий силы для дальнейшей работы, для совершенствования мастерства и души? И радуюсь, когда вижу их в очереди у зала, стоящих на морозе или в жару. Право же, это — высшая награда!..

Зритель:
«Чудесные у вас старики! Пишите их чаще. Через вас мы говорим с ни ми, учимся у них жизни. Как нам нужен этот урок! Большое вам спасибо». Карпов. Москва.

- Человек для меня самое интересное. Это ведь целая философская тема в искусстве: осознание, в чем смысл бытия. Рождение красоты и ее движение по жизни от юности к старости. Каждый возраст содержит свою неповторимую красоту. Это совсем не значит, что я нечто сглаживаю, обхожу драматическое, горькое, печальное. По сути, я зачастую пишу не просто портреты, а жанровые картины. Такова, например, картина о Владимире Высоцком. Родившаяся бы от его песни о конях. Или — вот этот портрет одинокого старика (продолжение картины «Вдвоем»): хочу назвать его «Дальше — тишина...»

Портреты — разные, как и судьбы. Здесь — видите — богатые и бедные, обиженные жизнью и обогретые славой, известные и совершенно безвестные... Но больше всего я люблю писать обычных людей, ибо за их простотой кроется иногда совершенно поразительная история, прожитая жизнь, финал которой драматичен. Люди искусства должны охранять человеческую душу. И самое трудное — передать неповторимость такой души.

В обществе нашем накопилась такая масса нерешенных проблем, что начи наешь понимать, как срочно необходимо нам многое менять, возвращаться к доброте, к ответственности за ка ждую судьбу. Надо разбираться сообща, что случилось с нами, почему мног ие старики, отдавшие жизнь труду, отстаивавшие наше Отечество, остались заброшенными, оставленными даже своими детьми, в одиночестве, у последней черты. Ведь об ином из них скажешь: врагу не пожелаешь такой жизни. А они живут и сохраняют удивительное достоинство, сердечную доброту. В глазах их и горе, и свет! Как это передать на полотне?

Вот картина «Забытый». Когда я вошел в его дом, я поразился. Старенький приемник, на котором лежат его боевые медали, на столе кружка, начатая коробка «Беломора», аккуратно положенный на две спички окурок. И сам он — в пиджаке с орденом Красной Звезды, натруженная, словно лишенная надежды рука, морщинистое обветреннее лицо и удивительной доброты глаза. Или вот другой старик на картине «В день рождения Ариши»: в праздничной белой рубашке сидит за простым деревянным столом со стопкой в руке, а в глазах вся прожитая жизнь и две войны. Хочу, чтобы современная молодежь, столь увлеченная вещизмом, воспитывала свою душу, глядя на этих стариков.

Началось все с портрета моей бабушки. Она вынесла немало тяжелого, как и многие ее сверстницы, которых я писал позже по деревням, по малым российским городам. Это поколение, отдавшее нам все — и жизнь свою! — достойно поклонения. Несмотря на жестокость их бытия, они остались добрыми людьми, бессребрениками, почти святыми. Я пишу и буду писать их — обездоленных, в том числе и по нашей вине! — призывая людей: будьте же благодарны этим труженикам! Без такого чувства, убежден, не может состояться человек, тем более наш, советский.

Картина художника — это его лицо, что бы он ни изображал на полотне, если только он пишет то, чем живет его сердце. И я не пишу какую-то профессию или должность — а воссоздаю внутренний портрет человека, мое сопереживание. Тут нельзя ничего приукрашивать, лакировать. Правда беспощадна, и только такую правду принимает и ценит народ.

Вот видите картину «В день Победы (пулеметчик Шорин П. П.)»? Петр Петрович в 19 лет лишился ног, но не сдался! Прожил большую жизнь. Вырастил двоих детей. До сих пор работает на «Москабеле». Разве это — не пример человеческого мужества? Я до сих пор не могу понять, сколько же в этом человеке жизнестойкости! И мне так хочется, чтобы сегодняшний девятнадцатилетний, взглянув на Петра Шорина, изумился и восхитился вместе со мной. Поверьте, это — не красивые слова. В этом — объяснение — почему я пишу образы бывших солдат, прошедших войну не в обозе. Они все отдали Родине. Ради нас.

Проблем хватает. Главная проблема — сохранить критерий высочайшего мастерства в искусстве. Искусство должно быть не сиюминутным, а современным — и вечным. Как у старых художников: писали ли они «по заказу» или «для себя», не важно! Конечно, это — трудный путь, но, на мой взгляд, единственно честный.

Сейчас же я коснусь, быть может, самого сложного и острого в нашей художественной жизни. Идет перестройка во всей стране. И наш творческий Союз художников тоже что-то делает. Есть в нем здоровые художественные силы. Но давайте будем реалистами, к сожалению, многое осталось по-старому. Творческая наша организация по существу — не общественная, сохранившая все изъяны бюрократического аппарата. Почему возникает столь неприятный ажиотаж во время выборов на съезде правления и секретариата Союза? Дело не только во власти, но и, к сожалению, в средствах: ежегодно Союз получает от государства многомиллионную дотацию. Мне кажется, ни в одной стране подобного не существует. Везде художник зарабатывает на жизнь своим трудом. У нас же мы зависим от руководства Союза и фактически не зависимы от зрителей, от народного мнения.

Зритель:
«Какие есть у вас самого проблемы? Ваше мировоззрение согласно с окружающей действительностью?..» И. Сосина. Москва.

— Как вы думаете, почему исчезли с выставок «книги отзывов»? Ведь в них люди писали правду. Уж не потому ли, что некоторым, чьи полотна представлены в экспозиции, дороже другое мнение — художнического начальства: оценит ли его работу, приобретет ли его закупочная комиссия Союза, появится ли комплиментарная статья? И даже — подведут ли экскурсию или какую-нибудь делегацию посетителей к твоим работам — все еще зависит не от таланта, а от того, дадут ли такое указание экскурсоводам-искусствоведам? Сколько раз приходилось слышать начальственное: к такому-то художнику — не подводить! А что делать нашим «независимым» критикам, если и они материально зависят от благорасположения к ним руководства Союза? Что это — как не отсутствие демократии?

Вот тут и завязывается сложный клубок противоречий, который, я убежден, сказывается на всей атмосфере творческой жизни Союза как общественной организации. Пожалуй, не было бы такого ажиотажа при выборе наших руководящих органов, если бы секретари не получали бы своих окладов, а были бы настоящими общественниками, действительно авторитетными, известными народу художниками. Не было бы такого ажиотажа, если бы пост секретаря не влек за собой разные преимущества, вплоть до автоматического получения звания, права распоряжаться теми средствами из дотации, на которые закупаются разные произведения, зачастую не являющиеся подлинными произведениями искусства. Вспомоществование от государства возникло в первые годы революции и было ленинским выражением заботы о зарождавшемся советском искусстве. Но жизнь-то давно изменилась, а вот дотация государства осталась и стала поводом для дележа, иногда совершенно беспринципного!

...Я говорю, как вы понимаете, не о себе. Я работой обеспечен. Я говорю о тех молодых художниках, развивающих традиции отечественной реалистической школы, о талантливых лю дях, которым нужна действенная помощь Союза.

Ну, право же, не обидно ли, когда какой-нибудь маститый художник только-только взялся за кисть, но уже знает, что секретариат с управляемой им закупочной комиссией поможет ему: он уже и цену своего очередного (ненаписанного!) опуса представляет, и тот музей, где будет красоваться! А иной молодой художник бедствует, рисует за пятерку портреты прохожих. Ну дело ли это? Отвечает ли все подобное процессу нашей перестройки, демократизации?

Нет, наш Союз, я убежден, должен быть подлинно общественным, творческим, а труд художников самоокупаемым, хозрасчетным. Союзу надо глубоко озаботиться продолжением и умножением поистине реалистических т радиций отечественного искусства, его будущим, связанным со служением народу и умножением его духовных богатств.

По-иному мы должны, на мой взгляд, строить и деятельность нашей Академии художеств. В России быть академиком всегда означало лишь одно высочайшее признание таланта, мастерства, авторитета и бескорыстия художника. Сегодня, извините, кое-кто относится к академии как к своей вотчине, чуть ли не семейной, когда оказывается возможным «провести» в ее состав своих родственников, сыновей. Как это назвать?

Академия же всегда — во все времена — была высоким критерием реалистического искусства, форпостом его защиты. Всегда отстаивала свои позиции; в академических мастерских продолжали свое совершенствование мастерства многие великие наши художники. Сейчас же наш академик получает высокую зарплату и фактически ничего не делает. Более того, академия «заигрывает» с Союзом художников, чтобы тот закупал у нее картины. Центральная пресса уже остро выступала по многим этим проблемам. Ну и что? Все пока остается по-старому. Наши компетентные органы не интересуются, к сожалению, тем фактом, почему, увы, многие народные художники не пользуются настоящей известностью и авторитетом у народа. Ничего общего у некоторых из них нет с «академизмом» — то есть блестящим владением рисунком, техникой живописи, всеми секретами мас терства, без которых искусство не может состояться!

Разве настоящему художнику должность в союзе или академии нужна, разве звания его должны волновать? Художнику нужно честное и авторитетное имя у зрителей. Завоеванное искусством, а не должностью, не каким-то скандальным сюжетцем или шумихой, искусственно созданной вокруг. Но бюрократическая система, унаследованная нашим творческим союзом, пока еще такова, что позволяет безбедно прожить и без этого, и без любви народа. И нечего удивляться, все с большей и большей тревогой художники говорят, что наше, советское искусство сдает свои позиции. И никакие тут шоу-выставки (с кафе и беседами) или иные организационные допинги, или «обслуживающая» критика не помогут. Единственный выход: будем реалистами — надо сломать механизм торможения, чтобы преображение нашего Союза шло путем истинной, а не показной демократии. Нужно вернуть критерий высочайшей нравственности в нашу творческую жизнь.

Ради такого служения людям мы и выбираем нашу непростую профессию летописцев своего времени. И идем — годами! — тернистым путем. Я считаю, что в нашем социалистическом обществе во всем должна быть здоровая, творческая конкуренция. Если ее не будет, не будет и естественного отбора талантов. Естественный отбор — это ведь не борьба за выживание, а борьба за возвращение каждого человека к истинному смыслу жизни.

Другими словами, если вернуться к началу нашего разговора, любой человек нынче имеет шанс открыть себя, свой подлинный, а не заемный талант. Именно в этом я вижу смысл перестройки в нашей стране — она в борьбе за личность каждого. Иначе мы будем вновь и вновь нарушать естественное и гармоничное развитие нашего общества, будем лишать людей их заинтересованности: работать лучше и талантливее... Служить своему народу — в этом единственный долг художника!..