ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ  

Александр Шилов известен как продолжатель традиций русской реалистической живописи XVIII–XIX веков, и величают его не иначе как живым классиком. Число написанных им картин медленно, но верно приближается к тысяче. В галерее на Знаменке он проводит большую часть своего времени, а потому работать, обсуждать деловые вопросы и общаться с прессой он предпочитает, не выходя из кабинета. Разгадать непостижимое сочетание его энергичного жизнелюбия и крайне пессимистичного взгляда на современное искусство пыталась Наталья Оленцова.

Сюрпризы начались, стоило только переступить порог галереи. Вдруг оказалось, что у Александра Максовича как раз на наше время назначена встреча с Русланом Аушевым. Пришлось еще раз прогуляться по выставочным залам. Доступ был во все, кроме одного – там работала киногруппа. Снимали фильм об истории создании портрета военного летчика, героя войны, потерявшего при обороне Сталинграда обе ноги. Приглушенный свет, тяжелые бархатные гардины на окнах, суровые бабушки у дверей каждого зала, отчаянно шикающие на владельцев непослушных мобильных телефон, и вереница портретов в тяжеловесных рамах – от бомжей и провинциальных старушек до первых деятелей государства. Люди на портретах вполне узнаваемы – Аркадий Вайнер, Марк Захаров, Алла Баянова,Евгений Матвеев, Элла Памфилова. Есть также несколько вариаций автопортрета. Беседа за дверями кабинета, оформленного в соответствии с канонами классицизма, тоже началась весьма неожиданно. Первый вопрос последовал мне.
А.Ш. Почему вы со своим журналом не заботитесь о том, что происходит сегодня на винном рынке? Столько подделок! Невозможно купить в магазине что-нибудь стоящее!
Мы на пару с нашим фотографом, как могли, постарались убедить трепетного художника, что делаем все возможное, чтобы развивать культуру вина в стране и, следовательно, способствовать появлению на нашем рынке исключительно качественных продуктов. В конечном итоге мир и гармония наступили.
А.Ш. (задумчиво) Да, у вас хороший журнал, я читаю. А вы знаете, какое вино я люблю?
Н.О. Нас уверяли, что вы большой любитель французских вин, в особенности Бордо.
А.Ш. Нет, ничего подобного. Я люблю абхазское бочковое деревенское вино, пусть это и не модно. Знаете, когда в подвале открывают кран и вино тонкой струйкой льется в бокал… Вот это вино живое, оно хранит аромат бочки и, если все было сделано правильно, имеет уникальный, удивительный вкус.
Н.О. Вам так часто удается пить бочковое вино?
А.Ш. К сожалению, нет. Но первое бочковое вино, которое я попробовал, я помню до сих пор. Его привез мой друг из Абхазии, целый бочонок. Причем, это было его собственное вино, домашнее – там до сих пор в каждом дворе осенью делают свои вина. И в тот момент, когда он открыл бочку… Это было что-то невероятное. Букет аромата, который поплыл по комнате, просто вскружил голову. В нем отчетливо чувствовалась лесная земляника, и вкус винограда изабелла… (переходя из мажорного настроя в минорный) Дело в том, что я часто слышу о вине то, что меня очень расстраивает. Когда-то давно – я еще только начинал интересоваться вином, попал на один винодельческий завод, и мне рассказали, как там его производят: высушивают винное сусло, выдержку проводят в никелированных цистернах, добавляют серу как консервант. Вот это вино мне сложно назвать настоящим. А когда винодел проявляет заботу о винограднике и винограде, старается не добавлять химических примесей и практически не вмешивается в естественно-природные процессы, выдерживает вино в настоящих бочках – это совсем другое дело. И когда заходишь к нему в погреб, понимаешь, что люди здесь живут вином, дышат им, чувствуют его и понимают. Тогда оно настоящее и пить его приятно.
Н.О. Каким винам кроме абхазского отдаете предпочтение?
А.Ш. Очень люблю белые сухие итальянские вина, преимущественно из Фриули, Альто-Адидже, с Сицилии...
Н.О. Надо же, как мы угадали! Вам в подарок мы как раз приготовили Danzante Pinot Grigio 1999 года.
А.Ш. (сдержанно) Спасибо вам за это. Действительно, приятный сюрприз. У меня здесь есть древнее подобие штопора… (Встает с кресла, подходит к большому резному шкафу и достает штопор.) Честно говоря, ни разу им не пользовался, поэтому не знаю даже, как открывать им бутылку.
Деревянный штопор действительно повидал на своем веку немало, и из имеющихся на нем следов было явственно видно, что прежние владельцы применяли его по назначению. Открыть вино им можно было только одним способом – протолкнув пробку в бутылку. Но в нашем случае сделать это не было никакой возможности: ответственные итальянцы налили вино под самую пробку. Пришлось отказаться от романтики и искать обычный «крылатый» штопор. Впрочем, и тот поначалу «подкачал» – металлический винт никак не хотел входить в пробку.
А.Ш. (пытаясь вкрутить винт в пробку) Что-то пробка у вас какая-то…. Кстати, я рисовал Аморима, когда у меня в Португалии была выставка. «Пробковый король». Интересный человек. Очень приятное было знакомство.
Наконец-то упрямая пробка соизволила расстаться с бутылкой.
А.Ш. Позвольте… (наливает вино в два бокала, пробует). Приятное. Очень легкое, свежее, фруктовое. Вот как раз такие вина я и люблю. Каждый год я стараюсь бывать в Италии – только там я действительно отдыхаю. И тогда в удовольствие заказываю именно белые, но только сухие. Кроме Pinot Grigio – кстати, лучше всего этот сорт проявляет себя именно во Фриули – мне нравится Pinot Bianco, оно более деликатное. Вот Romandolo – гордость региона, как считается, я не очень люблю. Это сладкое вино из винограда позднего сбора, но к десертным винам у меня тяги нет. Хотя оно и неплохо сочетается с сыром монтазино, который мне очень нравится – это еще одна гастрономическая гордость Фриули. Его я всегда покупаю, когда есть возможность. Хотя… монтазино хорош и с сухими белыми тоже. Я неплохо отношусь к Chardonnay. Последнее из тех, что меня впечатлили, я, помнится, пил на Сицилии – название у него было какое-то космическое….
Н.О. Может быть, Planeta?
А.Ш. Да, очень похоже. Точно, Planeta. По-моему, это один из ведущих производителей сейчас на Сицилии. Вообще я Италию знаю довольно хорошо. Первый раз попал туда очень давно – изучал произведения классического искусства, писал пейзажи во Флоренции и Риме. С тех пор непременно дважды в год еду в эту удивительную страну, работаю, гуляю по улочкам старинных городов, смотрю на людей… Триест, кстати, уникальный город, и в плане архитектуры, и истории. Удине тоже… В Палаццо Арчивесковиле, например, сохранились уникальные фрески Джованни Тьеполо, величайшего венецианского живописца. Перед ними можно стоять часами. Рядом с соборной площадью – старинный храм VIII века Темпьетто Лангобардо… Великое искусство… Только зимой там очень холодно, ветер сильный…
Н.О. Насладившись духовной пищей можно перебраться в какой-нибудь маленький ресторанчик, которых там не счесть, поближе к огню, и предаваться размышлениям с бокалом вина…
А.Ш. Очень люблю маленькие итальянские ресторанчики. Кухня потрясающая, еду готовят на открытом огне – смотреть на это очень приятно. Вообще итальянская кухня мне нравится, но если я заказываю вино, то беру к нему только фрукты и сыры. Монтазино, если он выдержан, скажем, больше года, великолепен с белыми сухими винами, особенно если в аромате присутствуют цветочные оттенки. Как в Gewurztraminer и Riesling, например.
Н.О. Вас привлекают именно итальянские вина из этих сортов или к эльзасским винам вы тоже благосклонны?
А.Ш. Итальянские люблю больше. Все-таки в Эльзасе они менее ароматные, более сухие. К тому же в Италию я езжу регулярно, чего не скажешь о Франции. И, соответственно, больше пью итальянских вин. Стараюсь выбирать вина местные. Опять же, если в ресторане подают вино по бокалам, обязательно пробую. Часто сомелье сами подсказывают, что можно попробовать. Особенно с теми сырами, которые предлагают в ресторане… Вообще летать не люблю, а то, наверное, выезжал бы чаще. И винного опыта было бы больше.
Н.О. С выдержанными сырами неплохо сочетаются и легкие красные вина, из итальянских, например, можно попробовать…
А.Ш. Красные вина я вообще не пью, это не полезно для здоровья. У меня был приятель, он пил только красное вино и все это плохо кончилось. Сравните, красное вино остается в организме 3–4 дня, а белое – всего 3–4 часа. Большая разница. Поэтому белые сухие намного легче, и вреда здоровью не приносят.
Н.О. Последние исследования как раз говорят об обратном. Сейчас ученые выяснили, что именно красное вино намного полезнее белого.
А.Ш. В СМИ напечатают все, что угодно. Вопрос цены. К тому же так сложилось, что белые я действительно предпочитаю красным, даже самым легким, скажем, пьемонтским. Но я хочу, чтобы вы понимали, главное для меня – это вкус, все остальное неважно. Я не признаю моду и не строю из себя великого знатока. И если мне будут говорить, что это вино органическое, биодинамическое, супермодное, выдающееся, лучшего винтажа ушедшего века, а я его попробую, и мне оно не понравится, я никогда не скажу, что это вино хорошее. То есть критерий один: если вино приятное – я его пью. Если нет – мне все равно, кто и как его производил. Я вообще считаю, что люди часто делают вид знатоков, при этом на самом деле ими не являются. И мне не нравится, когда, например, человек, прочитав что-нибудь на этикетке – будь то сорт винограда, купаж или миллезим, начинает часами рассуждать на эту тему. Знаете, как китайцы о своем чае. Это утомляет, и это никому не нужно. Другое дело, если действительно разговор заходит непосредственно о вине и у людей есть время и желание обсуждать эту тему. Хотя мне вообще кажется, что многие так называемые ценители, которых я достаточно часто встречаю, не отличат чилийские вина от французских, если не показывать им этикетку. Есть, конечно, профессионалы – дегустаторы, сомелье, но это уже профессия и разговор, соответственно, происходит на профессиональном уровне. Хотя влияние PR, как правило, очень велико. И я не понаслышке знаю, что раскрутить можно что угодно, вино – не исключение. И стоимость тоже может быть частью обмана. Поэтому для меня единственным эталоном всегда остается вкус – это в отношении вина. И собственное восприятие – в отношении всего остального.
Н.О. То есть вы пишите портреты только тех, кто вам нравится?
А.Ш. (удивленно) А как иначе? Я пишу портреты тех людей, перед которыми преклоняюсь. Например, Евсей Борисович Мазо, он профессор, знаменитый уролог, спас когда-то мою маму, я ему всю жизнь буду благодарен. Марка Захарова писал, Френкеля, Федорова, Аллу Баянову – изумительная женщина. Ее отец пел вместе с Шаляпиным. Написал портрет всемирно известного трансплантолога Валерия Ивановича Шумакова, директора Института хирургии имени Вишневского. И в то же время я пишу людей, которые когда-то произвели на меня впечатление. Если вы были в галерее, видели портреты бомжей, старушек, одиноких, брошенных, никому не нужных, о которых сейчас никто не заботится. Во все времена и при любых режимах художники брали заказы, и мне тоже надо на что-то жить. Бывает, я делаю заказ, и он совпадает с моим желанием, бывает, что и нет. Тогда идешь на сделку с самим собой. Но этот вовсе не значит, что я халтурю. Я рисую с полной отдачей сил в любом случае – я ведь ставлю свою подпись под портретом, стало быть, я расписываюсь в том, что на данный момент я могу.
Н.О. У вас тоже есть картины, где на полотне присутствует вино…
А.Ш. Вино помогает отражать состояние человека. В картине с Аллой Баяновой на столе открытая бутылка шампанского. Это как символ того, что ее жизнь когда-то была насыщенной, фантастически яркой. Но бокал в ее руке опустошен, последний глоток уже сделан, жизнь этой великой женщины подходит к концу. Ее взгляд задумчив, она словно вспоминает свои прожитые годы. Есть картина «Скрипач» – жизнь этого человека не удалась, он сидит в кабаке, и вино в бокале означает горечь его существования…
Н.О. Вино и работа у холста совместимы?
А.Ш. Никогда. Мне надо понять душу человека. Если я буду в это время пить, я не смогу этого сделать. Но вино мне помогает снять стресс, когда накапливается усталость. Три часа работы, и я как выжатый лимон. Устает не рука, а сердце и голова. Когда Брюллов создавал свою самую знаменитую картину «Последний день Помпеи», он, проработав полтора часа, просто падал в обморок. А сейчас некоторые как пишут? В одной руке – пиво, в другой – кисть. И так до ночи, но какой толк? Я пишу, пока не устану окончательно. Превратить краску во все живое, заставить говорить глаза – это все очень тяжело. Я следую принципам великих мастеров: кухни художника не должно быть видно. Только результат. Портрет должен жить.
Н.О. Судя по обстановке вашего кабинета для вас важен антураж. Скорее всего, и винопитие вы превращаете в определенный ритуал.
А.Ш. Безусловно. Хрустальные бокалы, старинная посуда, красивая скатерть – все это я очень люблю. Здесь все важно, нет мелочей. По возможности должны быть приятные собеседники. Вообще я считаю, что люди за столом обозначаются, проявляют себя. Если человек видит только свою тарелку и больше никого не замечает, это многое о нем говорит. Этой культуре должны учить хотя бы в школе, как это было раньше. Винные беседы тоже имеют значение, но, к сожалению, люди иногда начинают такое говорить, что пропадает желание встречаться с ними еще раз. А иногда наоборот – человек раскрывается. А что касается красивых вещей, то я люблю только предметы искусства.
Н.О. Вино можно отнести к искусству?
А.Ш. Вино – это не искусство. Хотя, может быть, выращивание винограда и можно назвать искусством, но оно прикладное. Это ремесло, но ремесло высокое. И в данном случае это вовсе не плохое слово и не уничижительное. Как обрабатывать почву, как ухаживать за виноградом – все это надо знать и любить. Но главное – вкладывать в свое дело сердце и душу. Так же как в искусстве это делали настоящие творцы – Микеланджело, Рубенс, Брюллов, Кипренский, Левицкий, Перов, Левитан... Перед этими людьми я преклоняюсь.
Н.О. Но вы не называете современников…
А.Ш. (удрученно) Я предпочитаю хронику, которая не зависит от времени. Сейчас великого искусства нет. А почему это произошло? Потеряна школа, преемственность. До второй половины XIX века о преемственности говорить было можно, потом все разрушилось.

Н.О. Вы никогда не думали, чтобы создать свою школу, поддержать в своих учениках традиции русского классического искусства?

Н.О. Дважды в своей жизни я преподавал. В первый раз меня как профессора попросили в пединституте вести класс портрета, но это было не по мне. Приходилось в самое мое рабочее время отрываться и ехать на занятия, а мне самому хотелось писать, и я оттуда ушел. Потом несколько месяцев я преподавал у Глазунова, тогда он только организовывал свою академию. Но это тоже мне мешало. К тому же, к сожалению, такого усердия, какое ученик проявлять должен, если хочет стать художником, я мало в ком видел. Все сразу хотят быть лучшими, а это возможно только после упорного каждодневного труда. Настоящий художник должен быть по натуре самоедом, должен видеть свои недостатки, иначе он не будет дальше развиваться.. Мне было жаль терять свое время. Пока есть силы, надо еще что-то сделать самому. Я сам до сих пор учусь у великих мастеров, хожу и смотрю их картины, завидую тем ученикам, которые были у этих художников. Сейчас таких людей единицы.
Н.О. Вернемся к вину – раз это не искусство, здесь должно быть больше оптимизма. Привлекала ли вас когда-нибудь идея собрать свою винную коллекцию?

А.Ш. Винной коллекции у меня нет, а вот удивительные вина попадали мне в руки. Например, однажды у меня была бутылка французского вина 1812 года. Это было Бордо, но производителя сейчас не вспомню. Она была очень старая, и пробка у нее уже превратилась в песок. Я открыл ее, когда у меня в гостях были очень дорогие мне люди. Конечно, мы не знали, как правильно открывать такие бутылки, но отказать себе в этом удовольствии я не мог. Пить это вино было событием, и этот аромат я помню до сих пор – так пахнет хороший коньяк. Потом уже пустая бутылка на протяжении нескольких недель хранила этот запах. Я подходил и вдыхал его, и все время удивлялся его стойкости и свежести. Так перед великими картинами можно стоять часами, возвращаться к ним вновь и вновь и понимать, что настоящее искусство вечно.